Неточные совпадения
Сначала, принявши косое направление, хлестал он в одну сторону кузова кибитки, потом в другую, потом, изменивши образ нападения и
сделавшись совершенно прямым, барабанил прямо в верх его кузова; брызги наконец стали долетать ему в
лицо.
В самом деле, назначение нового генерал-губернатора, и эти полученные бумаги такого сурьезного содержания, и эти бог знает какие слухи — все это оставило заметные следы в их
лицах, и фраки на многих
сделались заметно просторней.
При этом глаза его
делались чрезвычайно сладкими и
лицо принимало самое довольное выражение; впрочем, все эти прожекты так и оканчивались только одними словами.
— Княгиня сказала, что ваше
лицо ей знакомо. Я ей заметил, что, верно, она вас встречала в Петербурге, где-нибудь в свете… я сказал ваше имя… Оно было ей известно. Кажется, ваша история там наделала много шума… Княгиня стала рассказывать о ваших похождениях, прибавляя, вероятно, к светским сплетням свои замечания… Дочка слушала с любопытством. В ее воображении вы
сделались героем романа в новом вкусе… Я не противоречил княгине, хотя знал, что она говорит вздор.
Он ничего не мог выговорить. Он совсем, совсем не так предполагал объявить и сам не понимал того, что теперь с ним
делалось. Она тихо подошла к нему, села на постель подле и ждала, не сводя с него глаз. Сердце ее стучало и замирало. Стало невыносимо: он обернул к ней мертво-бледное
лицо свое; губы его бессильно кривились, усиливаясь что-то выговорить. Ужас прошел по сердцу Сони.
Захар неопрятен. Он бреется редко; и хотя моет руки и
лицо, но, кажется, больше делает вид, что моет; да и никаким мылом не отмоешь. Когда он бывает в бане, то руки у него из черных
сделаются только часа на два красными, а потом опять черными.
Бабушка, казалось, была очень рада видеть Сонечку: подозвала ее ближе к себе, поправила на голове ее одну буклю, которая спадывала на лоб, и, пристально всматриваясь в ее
лицо, сказала: «Quelle charmante enfant!». [Какой очаровательный ребенок! (фр.)] Сонечка улыбнулась, покраснела и
сделалась так мила, что я тоже покраснел, глядя на нее.
Отуманенными дремотой глазами я пристально смотрю на ее
лицо, и вдруг она
сделалась вся маленькая, маленькая —
лицо ее не больше пуговки; но оно мне все так же ясно видно: вижу, как она взглянула на меня и как улыбнулась.
Когда матушка улыбалась, как ни хорошо было ее
лицо, оно
делалось несравненно лучше, и кругом все как будто веселело. Если бы в тяжелые минуты жизни я хоть мельком мог видеть эту улыбку, я бы не знал, что такое горе. Мне кажется, что в одной улыбке состоит то, что называют красотою
лица: если улыбка прибавляет прелести
лицу, то
лицо прекрасно; если она не изменяет его, то оно обыкновенно; если она портит его, то оно дурно.
― Ты вот и не знаешь этого названия. Это наш клубный термин. Знаешь, как яйца катают, так когда много катают, то
сделается шлюпик. Так и наш брат: ездишь-ездишь в клуб и
сделаешься шлюпиком. Да, вот ты смеешься, а наш брат уже смотрит, когда сам в шлюпики попадет. Ты знаешь князя Чеченского? — спросил князь, и Левин видел по
лицу, что он собирается рассказать что-то смешное.
— Я не во время, кажется, слишком рано, — сказал он, оглянув пустую гостиную. Когда он увидал, что его ожидания сбылись, что ничто не мешает ему высказаться,
лицо его
сделалось мрачно.
Дарья Александровна ничего не ответила и только испуганно поглядела на него. Когда она осталась с ним наедине, ей вдруг
сделалось страшно: смеющиеся глаза и строгое выражение
лица пугали ее.
Все в доме вдруг словно потемнело; все
лица вытянулись,
сделалась странная тишина; со двора унесли на деревню какого-то горластого петуха, который долго не мог понять, зачем с ним так поступают.
— Ужасно много событий в нашей стране! — начала она, вздыхая, выкатив синеватые, круглые глаза, и
лицо ее от этого
сделалось еще более кукольным.
Она была вся в зеленом, украшена травами из лент, чулки ее сплошь в серебряных блестках, на распущенных волосах — венок из трав и желтых цветов; она — без маски, но искусно подгримирована: огромные, глубоко провалившиеся глаза, необыкновенно изогнутые брови, яркие губы, от этого
лицо ее
сделалось замученным, раздражающе и нечеловечески красивым.
Лицо ее
сделалось удивительно скучным.
Большеглазое
лицо Лидии
сделалось тем новым, незнакомым
лицом, которое возбуждало смутную тревогу.
— Интересно мне знать, Самгин, о чем вы думаете, когда у вас
делается такое щучье
лицо?
Лицо полковника вдруг обмякло, как будто скулы его растаяли, глаза
сделались обнаженнее, и Самгин совершенно ясно различил в их напряженном взгляде и страх и негодование. Пожав плечами и глядя в эти спрашивающие глаза, он ответил...
— Что же у вас
делается? Как это вы допустили? Почему не взорваны мосты на Николаевской? — спрашивала она.
Лицо у нее было чужое, старенькое, серое, губы тоже серые, под глазами густые тени, — она ослепленно мигала.
Самгину показалось, что постоялец как будто вырос за этот час,
лицо его похудело,
сделалось благообразнее. Самгин великодушно подал ему руку.
Все это
делалось молча, только Крэйтон, отирая платком пот с
лица, ворчливо бормотал горячо шипящие английские слова.
— Революция
делается! — ответил Иван, стирая платком пот с
лица, и ткнул пальцем в левую щеку свою.
Знатная дама, чье
лицо и фигура, казалось, могли отвечать лишь ледяным молчанием огненным голосам жизни, чья тонкая красота скорее отталкивала, чем привлекала, так как в ней чувствовалось надменное усилие воли, лишенное женственного притяжения, — эта Лилиан Грэй, оставаясь наедине с мальчиком,
делалась простой мамой, говорившей любящим, кротким тоном те самые сердечные пустяки, какие не передашь на бумаге, — их сила в чувстве, не в самих них.
Оттого, что тепло
лица и руки переходит в снег и распускает его; от этого то место
лица, где растаял снег,
делается холодно.
Раздался выстрел, и мы увидали, что артиллерист упал подле пушки и закрыл
лицо руками. Что
сделалось с акулой и с мальчиками, мы не видали, потому что на минуту дым застлал нам глаза.
Когда
лицо чисто и притом освежается омовениями, то кожа становится столь блестящею, что
делается способною отражать солнечные лучи.
Перекрестился дед, когда слез долой. Экая чертовщина! что за пропасть, какие с человеком чудеса
делаются! Глядь на руки — все в крови; посмотрел в стоявшую торчмя бочку с водою — и
лицо также. Обмывшись хорошенько, чтобы не испугать детей, входит он потихоньку в хату; смотрит: дети пятятся к нему задом и в испуге указывают ему пальцами, говоря: «Дывысь, дывысь, маты, мов дурна, скаче!» [Смотри, смотри, мать, как сумасшедшая, скачет! (Прим. Н.В. Гоголя.)]
И она с силой почти выпихнула Алешу в двери. Тот смотрел с горестным недоумением, как вдруг почувствовал в своей правой руке письмо, маленькое письмецо, твердо сложенное и запечатанное. Он взглянул и мгновенно прочел адрес: Ивану Федоровичу Карамазову. Он быстро поглядел на Лизу.
Лицо ее
сделалось почти грозно.
Лицо его
сделалось вдруг важно и внушительно, что придало ему, однако, решительно злой вид.
Он был именно такого свойства ревнивец, что в разлуке с любимою женщиной тотчас же навыдумывал бог знает каких ужасов о том, что с нею
делается и как она ему там «изменяет», но, прибежав к ней опять, потрясенный, убитый, уверенный уже безвозвратно, что она успела-таки ему изменить, с первого же взгляда на ее
лицо, на смеющееся, веселое и ласковое
лицо этой женщины, — тотчас же возрождался духом, тотчас же терял всякое подозрение и с радостным стыдом бранил себя сам за ревность.
Лицо Масленникова
сделалось мрачно и уныло.
— В остроге есть одно
лицо, которым я очень интересуюсь (при слове острог
лицо Масленникова
сделалось еще более строго), и мне хотелось бы иметь свидание не в общей, а в конторе, и не только в определенные дни, но и чаще. Мне сказали, что это от тебя зависит.
— Ну, и не надо, — сказал адвокат, и
лицо у него из радостного и добродушного вдруг
сделалось мрачное и злое.
Катюша глядела на хозяйку, но потом вдруг перевела глаза на присяжных и остановила их на Нехлюдове, и
лицо ее
сделалось серьезно и даже строго.
Лицо ее
сделалось серьезно и грустно.
И в его представлении происходило то обычное явление, что давно не виденное
лицо любимого человека, сначала поразив теми внешними переменами, которые произошли за время отсутствия, понемногу
делается совершенно таким же, каким оно было за много лет тому назад, исчезают все происшедшие перемены, и перед духовными очами выступает только то главное выражение исключительной, неповторяемой духовной личности.
Ранцева была некрасивая молодая женщина с умным и кротким выражением
лица, которое имело свойство вдруг, при улыбке, преображаться и
делаться веселым, бодрым и обворожительным.
— Вот, сердиться! Ты где стоишь? — спросил он, и вдруг
лицо его
сделалось серьезно, глаза остановились, брови поднялись. Он, очевидно, хотел вспомнить, и Нехлюдов увидал в нем совершенно такое же тупое выражение, как у того человека с поднятыми бровями и оттопыренными губами, которое поразило его в окне трактира.
В приемный покой вошли доктор с фельдшером и частный. Доктор был плотный коренастый человек в чесунчевом пиджаке и таких же узких, обтягивавших ему мускулистые ляжки панталонах. Частный был маленький толстяк с шарообразным красным
лицом, которое
делалось еще круглее от его привычки набирать в щеки воздух и медленно выпускать его. Доктор подсел на койку к мертвецу, так же как и фельдшер, потрогал руки, послушал сердце и встал, обдергивая панталоны.
Она, кажется, только тогда и была счастлива, когда вся вымажется, растреплется от натиранья полов, мытья окон, посуды, дверей, когда
лицо, голова
сделаются неузнаваемы, а руки до того выпачканы, что если понадобится почесать нос или бровь, так она прибегает к локтю.
Она отошла к окну и в досаде начала ощипывать листья и цветы в горшках. И у ней
лицо стало как маска, и глаза перестали искриться, а
сделались прозрачны, бесцветны — «как у Веры тогда… — думал он. — Да, да, да — вот он, этот взгляд, один и тот же у всех женщин, когда они лгут, обманывают, таятся… Русалки!»
— Что? разве вам не сказали? Ушла коза-то! Я обрадовался, когда услыхал, шел поздравить его, гляжу — а на нем
лица нет! Глаза помутились, никого не узнаёт. Чуть горячка не
сделалась, теперь, кажется, проходит. Чем бы плакать от радости, урод убивается горем! Я лекаря было привел, он прогнал, а сам ходит, как шальной… Теперь он спит, не мешайте. Я уйду домой, а вы останьтесь, чтоб он чего не натворил над собой в припадке тупоумной меланхолии. Никого не слушает — я уж хотел побить его…
Он говорил с жаром, и черты
лица у самого у него
сделались, как у тех героев, о которых он говорил.
Потом неизменно скромный и вежливый Тит Никоныч, тоже во фраке, со взглядом обожания к бабушке, с улыбкой ко всем; священник, в шелковой рясе и с вышитым широким поясом, советники палаты, гарнизонный полковник, толстый, коротенький, с налившимся кровью
лицом и глазами, так что, глядя на него,
делалось «за человека страшно»; две-три барыни из города, несколько шепчущихся в углу молодых чиновников и несколько неподросших девиц, знакомых Марфеньки, робко смотрящих, крепко жмущих друг у друга красные, вспотевшие от робости руки и беспрестанно краснеющих.
— Что мне
делается! — конфузливо сказал он, ворочая
лицо в сторону, чтоб не дать заметить ей перемены в себе. — А вы?
Марк вдруг нахмурился, и
лицо у него
сделалось еще злее прежнего.
Он позвонил Егора и едва с его помощью кое-как оделся, надевая сюртук прежде жилета, забывая галстук. Он спросил, что
делается дома, и, узнав, что все уехали к обедне, кроме Веры, которая больна, оцепенел, изменился в
лице и бросился вон из комнаты к старому дому.
Васюкова нет, явился кто-то другой. Зрачки у него расширяются, глаза не мигают больше, а все
делаются прозрачнее, светлее, глубже и смотрят гордо, умно, грудь дышит медленно и тяжело. По
лицу бродит нега, счастье, кожа становится нежнее, глаза синеют и льют лучи: он стал прекрасен.
Люди стояли в отдалении, ругались, смеялись и острили над товарищами, но вдруг
лица их
делались испуганными, они принимались отмахиваться руками и убегали еще дальше.